Неточные совпадения
Пробегаю в
памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я
жил? для какой цели я родился?..
Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без
памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду с ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься
жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!
Старые господа умерли, фамильные портреты остались дома и, чай, валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или
живут только в
памяти немногих, оставшихся в деревне же стариков.
Она бы потосковала еще о своей неудавшейся любви, оплакала бы прошедшее, похоронила бы в душе
память о нем, потом… потом, может быть, нашла бы «приличную партию», каких много, и была бы хорошей, умной, заботливой женой и матерью, а прошлое сочла бы девической мечтой и не
прожила, а протерпела бы жизнь. Ведь все так делают!
— Ну, хорошо; я солгу ей, скажу, что ты
живешь ее
памятью, — заключил Штольц, — и ищешь строгой и серьезной цели. Ты заметь, что сама жизнь и труд есть цель жизни, а не женщина: в этом вы ошибались оба. Как она будет довольна!
На человека иногда нисходят редкие и краткие задумчивые мгновения, когда ему кажется, что он переживает в другой раз когда-то и где-то прожитой момент. Во сне ли он видел происходящее перед ним явление,
жил ли когда-нибудь прежде, да забыл, но он видит: те же лица сидят около него, какие сидели тогда, те же слова были произнесены уже однажды: воображение бессильно перенести опять туда,
память не воскрешает прошлого и наводит раздумье.
Их всех связывала одна общая симпатия, одна
память о чистой, как хрусталь, душе покойника. Они упрашивали ее ехать с ними в деревню,
жить вместе, подле Андрюши — она твердила одно: «Где родились,
жили век, тут надо и умереть».
— Мечта! мечта! — говорил он, отрезвляясь, с улыбкой, от праздного раздражения мысли. Но очерк этой мечты против воли
жил в его
памяти.
Ярость мучителей твоих раздробится о твердь твою; и если предадут тебя смерти, осмеяны будут, а ты
поживешь на
памяти благородных душ до скончания веков.
О друзья мои, сыны моего сердца! родив вас, многие имел я должности в отношении к вам, но вы мне ничем не должны; я ищу вашей дружбы и любови; если вы мне ее дадите, блажен отыду к началу жизни и не возмущуся при кончине, оставляя вас навеки, ибо
поживу на
памяти вашей.
— Я тебя любил, я люблю тебя без ума, без
памяти — и как подумаю я теперь, что ты этак, ни с того ни с сего, здорово
живешь, меня покидаешь да по свету скитаться станешь — ну, и представляется мне, что не будь я голяк горемычный, не бросила ты бы меня!
Он вышел в большую комнату, место детских игр в зимние дни, и долго ходил по ней из угла в угол, думая о том, как легко исчезает из
памяти все, кроме того, что тревожит. Где-то
живет отец, о котором он никогда не вспоминает, так же, как о брате Дмитрии. А вот о Лидии думается против воли. Было бы не плохо, если б с нею случилось несчастие, неудачный роман или что-нибудь в этом роде. Было бы и для нее полезно, если б что-нибудь согнуло ее гордость. Чем она гордится? Не красива. И — не умна.
Самгин еще раз подумал, что, конечно, лучше бы
жить без чудаков, без шероховатых и пестрых людей, после встречи с которыми в
памяти остаются какие-то цветные пятна, нелепые улыбочки, анекдотические словечки.
И мешал грузчик в красной рубахе; он
жил в
памяти неприятным пятном и, как бы сопровождая Самгина, вдруг воплощался то в одного из матросов парохода, то в приказчика на пристани пыльной Самары, в пассажира третьего класса, который, сидя на корме, ел орехи, необыкновенным приемом раскалывая их: положит орех на коренные зубы, ударит ладонью снизу по челюсти, и — орех расколот.
Сквозь двойные рамы с улицы не доносилось ни звука, и казалось, что все, на площади,
живет не в действительности, а только в
памяти.
«Поярков», — признал Клим, входя в свою улицу. Она встретила его шумом работы, таким же, какой он слышал вчера. Самгин пошел тише, пропуская в
памяти своей жильцов этой улицы, соображая: кто из них может строить баррикаду? Из-за угла вышел студент, племянник акушерки, которая раньше
жила в доме Варвары, а теперь — рядом с ним.
Остаток дня Клим
прожил в состоянии отчуждения от действительности,
память настойчиво подсказывала древние слова и стихи, пред глазами качалась кукольная фигура, плавала мягкая, ватная рука, играли морщины на добром и умном лице, улыбались большие, очень ясные глаза.
Самгин прошел мимо его молча. Он шагал, как во сне, почти без сознания, чувствуя только одно: он никогда не забудет того, что видел, а
жить с этим в
памяти — невозможно. Невозможно.
В Москве он
прожил половину зимы одиноко, перебирая и взвешивая в
памяти все, что испытано, надумано, пытаясь отсеять нужное для него.
Но, несмотря на то, что он так ненормально, нездорово растолстел, Самгин, присматриваясь к нему, не мог узнать в нем того полусонного, медлительного человека, каким Томилин
жил в его
памяти.
Робкий ум мальчика, родившегося среди материка и не видавшего никогда моря, цепенел перед ужасами и бедами, которыми наполнен путь пловцов. Но с летами ужасы изглаживались из
памяти, и в воображении
жили, и пережили молодость, только картины тропических лесов, синего моря, золотого, радужного неба.
Португальцы с выражением глубокого участия сказывали, что принцесса — «sick, very sick (очень плоха)» и сильно страдает. Она
живет на самом берегу, в красивом доме, который занимал некогда блаженной
памяти его императорское высочество герцог Лейхтенбергский. Капитан над портом, при посещении нашего судна, просил не салютовать флагу, потому что пушечные выстрелы могли бы потревожить больную.
Жил тогда при ней иерей, блаженной
памяти отец Афанасий.
— На тебя глянуть пришла. Я ведь у тебя бывала, аль забыл? Не велика же в тебе
память, коли уж меня забыл. Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я пойду его сама повидаю: вот и вижу тебя, да какой же ты хворый? Еще двадцать лет
проживешь, право, Бог с тобою! Да и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать?
— Ах, плох, плох! Я думаю, у него чахотка. Он весь в
памяти, только так дышит-дышит, нехорошо он дышит. Намедни попросил, чтоб его поводили, обули его в сапожки, пошел было, да и валится. «Ах, говорит, я говорил тебе, папа, что у меня дурные сапожки, прежние, в них и прежде было неловко ходить». Это он думал, что он от сапожек с ног валится, а он просто от слабости. Недели не
проживет. Герценштубе ездит. Теперь они опять богаты, у них много денег.
Но Маслова не отвечала своим товаркам, а легла на нары и с уставленными в угол косыми глазами лежала так до вечера. В ней шла мучительная работа. То, что ей сказал Нехлюдов, вызывало ее в тот мир, в котором она страдала и из которого ушла, не поняв и возненавидев его. Она теперь потеряла то забвение, в котором
жила, а
жить с ясной
памятью о том, что было, было слишком мучительно. Вечером она опять купила вина и напилась вместе с своими товарками.
Там был записан старый эпизод, когда он только что расцветал, сближался с жизнью, любил и его любили. Он записал его когда-то под влиянием чувства, которым
жил, не зная тогда еще, зачем, — может быть, с сентиментальной целью посвятить эти листки
памяти своей тогдашней подруги или оставить для себя заметку и воспоминание в старости о молодой своей любви, а может быть, у него уже тогда бродила мысль о романе, о котором он говорил Аянову, и мелькал сюжет для трогательной повести из собственной жизни.
О, теперь я
живу опять во мраке и холоде и лишь по
памяти могу говорить об этом, но я уразумел, что это значит...
И неужели ты, моя Гаетана, не с той же ясной улыбкой вспоминаешь о нашей встрече, неужели что-нибудь горькое примешивается к
памяти обо мне через двадцать два года? Мне было бы это очень больно. И где ты? И как
прожила жизнь?
Память смертная, о которой есть христианская молитва, у него всегда была, он
жил и мыслил перед лицом смерти, не его собственной, а других людей, всех умерших людей за всю историю.
— Коротенька
память, коротенька!.. — продолжала свое неотвязная тетка Арина. — Где же вы в последнее-то время, сударь мой,
проживали, чем торговали?
Тихо, спокойно
жили миршенцы: пряли дель, вязали сети, точили уды и за дедовские угодья смертным боем больше не дрались. Давние побоища остались, однако, в людской
памяти: и окольный, и дальний народ обзывал миршенцев «головотяпами»… Иная
память осталась еще от старинных боев: на Петра и Павла либо на Кузьму-Демьяна каждый год и в начале сенокосов в Миршени у кузниц, су́против Рязановых пожней, кулачные бои бывали, но дрались на них не в дело, а ради потехи.
Двенадцатый год — это народная эпопея,
память о которой перейдет в века и не умрет, покуда будет
жить русский народ.
И вам бы его поминати на двадцатый и на сороковой день, полугодовыя
памяти творити, и вписати бы его в сенаник и вечно поминати его, а в день кончины его и на тезоименитство, 4-го марта, кормы ставить: по четыре яствы горячих и квасы сыченые, и кормити, опричь обительских, и сирот, которые Бога ради
живут в ските вашем.
Проезжая в Сибирь, целый месяц Сергей Андреич
прожил на родном Урале… Про отца с матерью все разведывал: куда делись, что с ними сталось… Но ровно вихрем снесло с людей
память про Колышкиных.
Только и
жила, бедная,
памятью о милом сердцу да о тех немногих, как сон пролетевших, днях сердечного счастья, что выпали на ее долю перед свадьбой.
— Нет, Максимыч, не говори, — молвила Аксинья Захаровна. — Совсем помирает, лежит без
памяти… А Марья-то Гавриловна!.. греховодница эдакая, — промолвила старушка, всхлипывая. — Перед смертью-то старицу поганить вздумала: лекарь в Комарове
живет, лечит матушку-то.
Запустело место, где
жил отец Софонтий, куда сходились на соборы не только отцы с Керженца и со всего Чернораменья, но даже из дальних мест, из самой зарубежной Ветки. Запустело место, откуда выходили рьяные проповедники «древлего благочестия» в Прикамские леса, на Уральские бугры и в дальнюю Сибирь… «Кержаками» доныне в тех местах старообрядцев зовут, в
память того, что зашли они туда с Керженца, из скитов Софонтьева согласия.
— Эка память-то у меня стала! — хватился Трифон. — Про скиты заговорили, только тут вспомянул… Из Комарова была присылка к тебе… Купчиха там московская
проживает…
— Рассказывай, Фленушка, все по ряду, как наши девицы в миру
живут. Помнят ли нас, грешных, аль из
памяти вон? — спрашивала Марьюшка.
Достоевский не был еще тогда женатым во второй раз,
жил в тесной квартирке, и в
памяти моей удержался довольно отчетливо тот вечер, когда мы у него сидели в его кабинетике, и самая комната, и свет лампы, и его лицо, и домашний его костюм.
Испания! До сих пор эта страна остается в моей
памяти как яркая страница настоящей молодости. Мне тогда еще не было полных 29 лет. И я искренно упрекаю себя в настоящий момент за то, что я не то что вычеркнул ее из своей
памяти, а не настолько сильно влекся к ней, чтобы еще раз и на более долгий срок
пожить в ней.
Пришла ему почему-то на
память графиня Драницкая, и он подумал, что с такой женщиной, вероятно, очень приятно
жить; он, пожалуй, с удовольствием женился бы на ней, если бы это не было так совестно.
Мне тайный голос говорил,
Что некогда и я там
жил,
И стало в
памяти моей
Прошедшее ясней, ясней.
Я описывал Прасковью Ивановну такою, какою знал ее сам впоследствии, будучи еще очень молодым человеком, и какою она долго
жила в
памяти моего отца и матери, а равно и других, коротко ей знакомых и хорошо ее понимавших людей.
С грустью оставлял я Сергеевку и прощался с ее чудесным озером, мостками, с которых удил, к которым привык и которых вид до сих пор
живет в моей благодарной
памяти; простился с великолепными дубами, под тенью которых иногда сиживал и которыми всегда любовался.
Разумеется, я ничего не помню в связи, в непрерывной последовательности; но многие случаи
живут в моей
памяти до сих пор со всею яркостью красок, со всею живостью вчерашнего события.
Где именно
жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать:
память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде.
У начальства же был еще
жив и свеж в
памяти бунт соседнего четвертого корпуса.
У вас остается мысль, воображение,
память, творчество — ведь и с этим можно
жить.